Below are the 20 most recent journal entries recorded in eveselov46's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]

Sunday, March 8th, 2009
12:31 pm	С Праздником, девочки! (3 Comments |Comment on this)
Friday, January 2nd, 2009
5:59 am	ЧЕРНОВИК П Р И Г Л А Ш Е Н И Е Н А К А З Н Ь (п а р а ф р а з) «…иные же (песни древних славян) совсем не имеют смысла…» (Н.М.Карамзин, «История государства российского») «Итак – подбираемся к концу и вдруг, ни с того, ни с сего… Ещё несколько минут скорого чтения… и о… ужасно… Тряпки, крашеные щепки, мелкие обломки подзлащённого плиса, картон-ные кирпичи, афиша, летела сухая мгла… Цинциннат пошёл… направляясь в ту сторону, где судя по голосам, стояли существа, подобные ему». «И стало с вас, голубчик… чего только во сне не приснится. Будто вам голову там рубают!» Родион сел на край кровати, собрал в кулак бороду (рыжую), оглядываясь на дверь (тихонько), косясь на Цинцинната, на паука (э-э-э, тебе б только), снова на дверь, хриплым шёпотом: «Помилование… в газете, говорят, было… мол, то, да сё…» Паук скользнул, по солнечному лучу, спустился вниз, и, держась ещё ногой (ла-пой) за липкий, туманом, свет, повис прямо перед Родионом, который опустив и подперев, прямо в рыжую бороду рукой, голову, погрузился в молчание (задумался). Помолчали. «Сообщаю…- так же хрипя, вышел из молчания Родион, - Директор сказали… «пока не положено». Снова молчание. Паук - юродивый, нищий и попрошайка беззвучно сучил педипальпиками (да ты, небось и не знаешь, что такое педипальпики? Это вторая пара околоротовых придатков паукообразных, состоящая обыкновенно из основной части (pars basalis) и щупальцевидного придатка (pars palpalis). Функция этой конечности различна: у самцов-пауков она играет даже, роль совокупительного аппарата, у скорпионов и телифонов она с клешнями, у сольпуг - она, подобно ножкам, служит для хождения, а у других, вероятно, играет ту же роль, что и щупальца насекомых). Попрошайка сучил педипальпиками и частил лапками. Требовал положенное, пока Родион не поднял на него глаза: - Тебе-то… да… На свете существует тридцать тысяч видов пауков ( Read more... ) (Comment on this)
Wednesday, December 31st, 2008
7:01 pm	С Новым Годом! (Comment on this)
Monday, December 29th, 2008
3:41 pm	Интересно, всё же, что, если бы первым , т.е. именем России, стал Сталин? (до первого чуть-чуть не хватило). Что бы сказали наши умники? (Comment on this)
Saturday, May 31st, 2008
12:57 am	На небе светил месяц и звёзды. До звёзд ли, когда на земле родился младенец, страшней и уродливей которого, свет не видел? Боги развели руками и отвернули глаза, и не знали, признать это новым чудом, или отменить рождение совсем. Но, дело сделано, уродец налицо и Парки, им всё равно, уродец, или красавец, - как бешенные закрутили кудель и забормотали, придумывая малышу его будущее. Мать посмотрела на дитя и заплакала… от обиды; оттого, что награда за страдания, оказалась такой, что и смотреть было противно. Одна надежда, что с возрастом всё поправится, что ножки, похожие на утиные, и ручки, кривые, чахлые и фиолетовые, с растопыренными короткими пальцами, исправятся и примут нужные формы, и будут как у всех; одна надежда питала родителей. Напрасно. Глаза уже при рождении были выпучены, - а теперь, (когда уродцу исполнилось пять лет) выпучились ещё больше и стали как два стеклянных, бледно-зелёных шара, мерцающих, с застывшими внутри чёрными зрачками; шея, и так длинная, совсем вытянулась, и держала на себе большую голову, на которой не видно было ни носа, и громадный рот, как провал, до ушей, маленьких, таких, что их закрывают редкие, жёлтые волосики до плеч. Руки выпрямились и болтаются по сторонам, будто кукольные, с лепёшками ладоней. ( Read more... ) (2 Comments |Comment on this)
Saturday, January 19th, 2008
12:52 pm	ПРАВДИВОЕ ЖИЗНЕОПИСАНИЕ АРХИОБМАНЩИЦЫ И БРОДЯЖКИ КУРАЖ ПРИЧИНЫ НАПИСАНИЯ И КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДАННОГО ТРАКТАТА Цыганка Кураж узнав, как Симплициссимус высмеял её в своём «Жизнеописании», решила отомстить ему и, несмотря на то, что для этого ей пришлось и о себе рассказать неприличные вещи (о чём она, собственно говоря, мало заботилась, потому что её честь и её добродетели среди цыган были известны и непререкаемы), выставила вышеупомянутого Симплициссимуса на позор, поведав всему свету, как он безо всякого стыда вступил в связь с легкодоступной дамой, за которую она себя признаёт, и какая она на самом деле и была и, ещё к этому, сам же её легкомыслие и порок ославил. Но, как говорит Кураж: «Жеребец и кобыла, что шлюха и развратник – одним миром мазаны и не отличаются друг от друга ни на волосок» - и, поэтому, он был мастерски обманут ею, и сполна за всё расплатился. ( Read more... ) (7 Comments |Comment on this)
Tuesday, January 1st, 2008
11:37 am	С Новым годом! (Comment on this)
Tuesday, May 8th, 2007
9:20 pm	«Мы не можем вволю наплакаться, посмеёмся же в нашем несчастье» Анжело Беолько (Рудзанте) Вечер. Мелкий дождь. Моросит. Моросит этот мелкий дождь. Этот, такой мелкий, что нет капель (капля… вторая… третья…). Этот, такой мелкий, моросящий, проникающий через поры, до нутра, медленно, надолго, навсегда, всегда дождь. На крыше скрипач. В этот вечер, когда моросит всегда дождь, на крыше играет Скрипач. Этот Скрипач всегда, когда вечер и дождь, играет на крыше… и вечер и дождь всегда, когда на крыше играет Скрипач. Крыша не та с которой можно соскользнуть(ся) и не такая, на которой нельзя было бы Скрипачу играть на скрипке, когда моросит дождь. Крыша как раз такая, на которой может играть на своей скрипке Скрипач. Такая, о которой говорят «он живет на крыше», в том смысле, что он живет на чердаке, или в комнате под самой крышей, или в мансарде, где обычно живут скрипачи, или бедные поэты. Скрипач играет на крыше… …где проходит его жизнь. ( Read more... ) (Comment on this)
Thursday, May 3rd, 2007
6:54 pm	Из "Schwester Monika" Он был тайным обожателем моей матушки – мне было тогда десять лет - и я часто служила козлом отпущения, когда она ему, то всерьёз, то, шутя, отказывала. Каждый раз, когда Monsieur Beauvois посещал нас, а это случалось почти каждый день, получала я карамельки, леденцы или ещё какие-нибудь отвлечения, которые доставляли мне радость. После этого я знала, чего хочет поручик – а именно, что хочет он остаться с моей матушкой наедине – и я не заставляла повторять мне это дважды. Вообще, лейтенант обладал такими манерами и таким умением себя вести, что был ни с кем не сравним. ( Read more... ) (Comment on this)
Friday, April 20th, 2007
12:52 pm	( Read more... ) (Comment on this)
12:52 pm	( Read more... ) (Comment on this)
12:43 pm	- Не отвлекайтесь, товарищ Крип, - услышал вдруг редактор голос. - Гражданин Крип, - поправил строго, голос милиционера лейтенанта, коллегу милиционера. На ослике, потому что ни на чём другом, здесь, меж камней, у скал, по высотам, где прячутся за христианскими и мусульманскими церквушками и мечетями ханаанские идолы и жертвенники еврейских Аврамов и Исаков, на ослике, которого он купил на ярмарке скота в Хевроне, где над гробницей, в которой похоронен и Авраам, и Исаак, и Иаков, вместе с Саррой и Ревеккой, где над гробницей, которая в пещере Махпеле, на поле Ефрона, которое против Мамре, которое приобрёл Авраам у сына Цохара, Хеттеянина, где над гробницей Авраама стоит мусульманская мечеть, на ослике, потому что в таких местах любая лошадь сломает ногу, трясся Вадим от села к селу… а за ним, два бедуина, на расстоянии и, как и положено всем бедуинам, в бурнусах и накрученных на голову и лицо, так что видны одни глаза, платках. Вадим обнаружил эти глаза за собой ( Read more... ) (Comment on this)
Thursday, April 19th, 2007
4:52 pm	ВЕРА, ЭМИЛИЯ, ЛИСАФЕТА И СТУДЕНТ ЕМЕЛИАН с к а з к а и з н о в ы х в р е м ё н Недостойный, посвящаю это творение Э.Т.А.Гофману – учителю моему и наставнику. Si qui forte mearum ineptiarum lectores eritiis manusque vestras non horrebitis admovere nobis .................................................. G. Valerii Catulli Ч А С Т Ь П Е Р В А Я Глава первая Приключение, случившееся со студентом Емелианом, на Невском проспекте, на паперти Армянской церкви. Солнечным днём, какие , так не часто, случаются в Петербурге, часов около двенадцати, сквозь бесконечный поток граждан и мимо витрин магазинов, мимо кафе, ресторанов, гостиниц и казино, минуя дворцы и особняки, минуя вздыбленных над Фонтанкой коней, минуя Садовую, минуя бывшую Михайловскую улицу, в конце которой, в центре бывшей, Михайловской же, площади, стоит кудрявый Пушкин, известного скульптора Аникушина, а за ним виднеется решётка Михайловского Дворца, да и сам Дворец, работы, не менее известного архитектора Рóсси, - стремительно шёл молодой человек. В том месте, где Невский проспект образует нишу, перед Армянской церковью, нишу, которая в прежние времена была папертью, а теперь стала местом, где художники продают свои творения, установленные на мольбертах, столах, а то и просто, прислонённые к спинке стула, поток прохожих сгущался, и приходилось быть настороже, чтоб не отдавить кому-то ногу, или, чтоб кто-то, не отдавил ногу тебе. Как раз там, вырос перед Емелианом (так звали молодого человека, что совсем не соответствует его склонностям и характеру), возник неожиданно, перед самым носом Емелиана, стол, уставленный крашенными гипсовыми фигурками японских и яванских божков, хранителей и давателей, фейри и брауни, лори и всяких других созданий, которые так действуют на наше воображение. С налёту, Емельян врезался в стол, отчего тот, перевернулся, и всё, многочисленное семейство духов, цвергов и гномов, полетело на тротуар, причём, некоторые, были тут же раздавлены неаккуратными прохожими, а другие, пытались увернуться от башмаков и башмачков и прыгали, при этом, и скакали, и строили такие рожи, и зыркали так глазами на пришедшего в ужас студента (Емелиан был студентом), что он, бросился уже, было, бежать без оглядки, но был остановлен, правильнее сказать, схвачен за рукав гадкой старухой, которая стала кричать и причитать так, будто не отвратительные уродцы, а она сама, попала под новый, только что купленный в Гостином Дворе башмак, спешащего по Невскому проспекту провинциала. Сбежались любопытные и причастные, которые образовали кружок и разбились на две группы, одна из которых считала, что студент должен заплатить за причинённый вред, а другая: «…нечего ей, старой ведьме – вперёд всех лезть…» - то есть вторая группа не то, чтобы уж так, сочувствовала студенту, но неглижировала торговку. Старуха ругала Емельяна разными словами и продолжала ругать даже тогда, когда он вынул свой кошелёк. Она, наверняка знала, что в кошельке нет таких денег, чтоб оплатить понесённый ею ущерб, и была права, и от этой её правоты студенту стало горько и печально на душе, и солнце скрылось за проходящей мимо тучей. - Емельян, ты снова попал в историю? – раздался вдруг, сзади, голос, от которого светило, тут же, ( Read more... ) (1 Comment |Comment on this)
Monday, April 9th, 2007
5:44 pm	Сиреневая драма (продолжение 3) С ц е н а п я т а я О любви, ланитах, убежищах, нежных играх и ласковых тёплых дождичках. О красоте, которая у каждого своя и о богине Коре. Испаряясь, соки поили воздух. Воздухом дышали ветер, бабочки, стрекозы, пчёлы, ромашки… шизонепетки многонадрезные… и Лепушок вдыхал полной грудью ароматы любви… Нарциссы и фиалки среди мхов Стреляют в мозг, и кто бы не сомлел От этих метких ароматных стрел? … и сначала, возникало общее чувство, и от него замирала, прислушиваясь, (не прислушивалась, а, прислушиваясь, замирала) и немела в неизведанности та, или другая часть тела; а потом он увидел её: манящую, лакомую, нежную, призрачную, жаркую, грустную, светлую, стихийную, звёздную, солнечную, лунную… да что там говорить... мысли покатились шарами. Шары с головным грохотом ударялись друг в друга, то глухо и ритмично, то стучали, будто по барабану в симфоническом концерте, то без порядка и очереди, с синкопами (ямб), с хореями, амфибрахиями и дактилями, и анапестами и бакхиями, и антибакхиями, с амфимакром и пеонами – первым, вторым, третьим и четвёртым, и спондеем стучали, и пиррихием, и молоссом, (пусть простят меня трибрахий и пятисложные - дохмий и ряд других) казалось, что это стучит и вот-вот выскочит сердце. « - Прекрасны ланиты твои под подвесками… шея твоя в ожерельях;… глаза твои голубиные… лилия между тёрнами... сотовый мёд каплет из уст твоих, невеста… - Мирровый пучок – возлюбленный мой… яблонь между лесными деревьями… нарцисс Саронский…» Но как же это возможно? в мириадах ланит и ожерелий не пропустить, увидеть, узнать? ( Read more... ) (Comment on this)
Saturday, April 7th, 2007
3:44 pm	Сиреневая драма (продолж. 2) С ц е н а т р е т ь я Какими бывают приятными сны и несимпатичными пробуждения. - Лиза! Лиза! Внученька! - трогала за плечо бабушка внучку. - Да ты, никак, уснула? - Ах, бабушка! А где же господин с зонтиком? - Господин с зонтиком? Это тебе привиделось, наверное? Не было никакого господина. - Мне показалось сейчас, что господин с зонтиком… рассказывал удивительную историю… Нет! не было никакого господина с зонтиком, - а только, сирень в окно . И снова надышавшись сиренью, внучка впадала в неистовое любовное томление, и ночью ей снова снились живые сны; и снова, смятенная, сначала, она не могла никак заснуть, и переворачивалась с боку на бок, а потом снова раскидывалась на хрустящих накрахмаленных простынях, и комкала подушку, и трогала себя… а потом снова, засыпала; и набрасывалось на неё необъятное дыхание пространства, неохватный простор плодоносящих и разящих душистостью цветов и трав. Ах! звенящие поцелуи света! Оле-ой!.. неприкаянные мурашки осязаний! Оле-ай!.. проникающая маета боязливого желания! Оле-эй!.. и золотой колосс (теперь уже не колос, а колосс), и золотой колосс, непочатый жар, язвящий дрожащим наслаждением! Оле-ой! Оле-ай! Оле-э!.. и тогда, поднимался занавес, и приоткрывались покровы, нежные и прозрачные, как лепестки розы, которую дарил Купидон Психее, когда она, ненаглядная, в ночи, ждала его - невидимого, таинственного и вожделенного телом и мыслью. Возлюбленный! ( Read more... ) (2 Comments |Comment on this)
3:39 pm	Сиреневая драма (продолж. 1) С ц е н а в т о р а я О сердечных и целебных влияниях полевых трав. О любви солнечного луча к изнеженной испарениями неги Земле. О Старине Время. О первых нежных чувствах Лепушка. Там, в долине, где белые ромашки ласково лепетали с голубыми колокольчиками, и нежно нежились в их сине-бело-зелёно-розовом обожающем обожании (те ромашки, которые ещё никогда не попадали в руки влюблённым, чтоб гадать на них «любит, не любит»); там, где лён-кудряш, такой синий, синее, чем само синее небо, обаял незабудок обаятельными galanterie и compliments; где жёлтые и белые ветреницы (ударение можно ставить и на «е», и на «и»), раскачиваясь от ветерка, (кстати, шептались шизонепетки многонадрезные между собой, что Ветер - какой уж там точно Ветер, никто не знал - ветреницам – отец), ветреницы раскачивались от ветра и обольщали, раскачиваясь, и колокольчиков, и лён, и кукушкин лён; ими восхищались и готовы были для них на всё (этот collocation, уже встречался в рассказе несколько раз, но что делать – так оно на самом деле и было), готовы были на всё для ветрениц: и репешок волосистый, и лопух войлочный, и лабазник вязолистый; и василистника малого они соблазнили, посылая ему изредка, то белый, то жёлтый надушенный платочек и тот, от напряжения страдания покрывался каплями яда (см. сноску ), хотя ветреницам это было совершенно не опасно, потому что они и сами ядовиты, и ещё как (см. сноску )! Словом там, где никто ещё и подумать не мог пользовать ромашки, чтоб гадать на них, точно так же, как никому не приходило в голову глотать сиреневые венчики с пятью, или шестью отгибами… Всё четыре, всё четыре, Всё не вижу я пяти… ( Read more... ) (Comment on this)
3:35 pm	С И Р Е Н Е В А Я Д Р А М А или К О М Н А Т А С М Е Х А (с и р е н е в а я д р а м а) Эпиграф на правах необходимого преуведомления. "Ныне, во избежание всяких недоразумений, автор заранее уведомляет что "Принцесса Брамбилла", как и "КрошкаЦахес", - книга совершенно непригодная для людей, которые все принимают всерьез и торжественно; однако он покорнейше просит благосклонного читателя, буде тот обнаружит искреннее желание и готовность отбросить на несколько часов серьёзность, отдаться задорной, причудливой игре..." Э.Т.А.Гофман, "Принцесса Брамбилла" Против любви, никакого нет, Никий, лекарства на свете. Нет ни в присыпках, ни в мазях, поверь мне, ни малого прока; (Киклоп Полифем в идиллии Феокрита, «Киклоп») Только, увы, мне! – любви, никакая трава не излечит… (Феб в «Метаморфозах» Публия Овидия Назона) Акт первый С ц е н а п е р в а я Как влияют ароматы распускающейся сирени на сильфов, эльфов, симпатичных внучек и их бабушек. Какие бывают странные дома на улицах, которые заканчиваются тупиками и выходят задними фасадами к речкам. Как могут усыпить, и какие вызвать видения, гадания на картах. Сирень, в этом году, распустилась рано, и такая, что сильфы и эльфы, напоённые её запахом, одурели и, от любви, расходились до того и осмелели (любовь же, не видит ничего перед собой, - только губки, щёчки, всякие округлости… об этом ещё впереди), осмелели до того, что устраивали любовные посиделки, прямо на носу у аккуратной старушки, в вечерние летние сумерки, выходившей, обычно, посидеть на лавочке в палисаднике и вдохнуть, ах! духа сиреневой любви, усугубляемого неистовыми ароматами метеол (ночных фиалок). На старушке, было, обычно, тёмное платье, рустикального стиля (от слова rusticus, что по-латыни значит "деревенский"), с серебряными нитями и с белым кружевным воротничком, какие были модны (старушка была в своё время модницей) ещё тогда … ещё до того, как появился стиль морской, с бело-синими, как на тельняшке, полосками. Бабушка Света (так звали старушку), сидела на лавочке, вдыхала ароматы и отмахивалась от комаров, и отбивалась от них зелёной веточкой, и не знала, что это никакие ни комары, но прозрачно-подобные существа. Ах! если бы она знала! если бы она знала, что это эльфы, что голубокрылые сильфиды… она бы - наоборот, позволила им шуршать, хоть и у себя на носу, и ещё старалась бы, подслушать и, скосив глаза, подглядеть - как там у них протекают любовные ахи и охи, и объяснения, и заверения в вечной любви. Бабушка Света была большой фантазёркой; вся в своих родителей, которые не пропускали «крещенский вечерок», чтоб погадать на картах, или со свечками, при зеркалах, или по огню, или по воде, и не только признавала, но и не могла жить без чего-нибудь очаровательного и удивительного. Особенно ей интересны были, истории про любовь, но такие, чтоб с «храм блестит свечами», а вместо храма, вдруг, гроб и мертвец, и «лик мрачнее ночи», и «голубочек белый», но в конце, чтоб обязательно: «Статный гость к крыльцу идёт… Кто?.. Жених Светланы». Подперевшись локотком, Чуть Светлана дышит… Вот… легохонько замком Кто-то стукнул, слышит; Бабушка Света жила теперь, вместе со своей внучкой и, если бы не внучка, вряд ли она, даже с такими превосходными её качествами, попала в нашу жаркую сиреневую историю. Внучка у нас - главная героиня, и вся в бабушку, прабабушку и прадедушку, - что касается удивительного и волшебного, и что касается любви к историям о любви. Только внучке, баллады Жуковского и Катенина, и роман про любовь Онегина и Татьяны, казались несколько придуманными, и больше нравились душещипательные истории Маргарет Митчелл, или «Поющие в терновнике», Колин Макклоу, где, как она считала, была настоящая жизнь, а не сочинённая; хотя историю о Мастере и Маргарите и о бедной Лизе, она тоже любила; поэтому и звали её Лиза; и всё равно, несмотря на нелюбовь к старинным балладам и романам в стихах, внучка была - сама прелесть. Лизета чудо в белом свете, - Вздохнув, я сам себе сказал,- Красой подобных нет Лизете; Лизета чудо в белом свете; Или вот ещё: Лиза, Лиза, Лизавета, Я люблю тебя за это… И за это, и за то… …чудные стишки; кому только в голову они не приходят; и мне пришли в голову; какой-то голос произнёс их во мне, какой-то насмешник, или пересмешник, которому только бы всё принизить и исказить; любой серьёзный и драматический стиль выставить на смех; подтрунить над ним и превратить в немецкий Kleinigkeit, - что значит безделица, мелочь и пустяк… Нет-нет! Кто же будет о пустяках писать повести и романы? Внучка была сама прелесть, а раз она была сама прелесть, то и повздыхать о прелести, и помечтать о благосклонном взгляде внучки-прелести, было столько желающих, особенно в дни, напоенные дыханием цветов и трав, когда и цветы, и травы сами занимаются любовью… было столько желающих… Все желающие проходили по десять раз в день мимо палисадника и заглядывали сквозь, или поверх, в зелёную краску покрашенного штакетника, пытаясь найти, ну, хотя бы какой-нибудь предлог, быть допущенными внутрь. Скамейку подчиняли сто раз; так что от старой, ничего не осталось. Бабушка, а с ней и внучка, посиживали теперь на новой, отшлифованной, покрашенной, пролаченой, и уже со спинкой, скамейке. Но, как же так, в жизни, всегда бывает? Те, которые чинили скамейку и готовы были… да что там говорить, готовы были на всё, - те, были несимпатичны внучке Лизе… а те, - правильнее сказать, тот, который не чинил, и не был ни на что готов… да что там говорить, - ради этого, внучка Лиза, сама - была готова на что угодно (любовь же, не видит ничего перед собой, - только губки, щёчки и всякие округлости…) Сцена (читай улица), на которой развернулась сиреневая драма, называлась Тупичковая (что совсем не соответствует нашему симпатичному стилю) и называлась так потому, что, заканчиваясь тут же, - рощей и речкой Чернавкой, - дальше никуда не шла, и не переходила ни в какую-нибудь другую и, в конце улицы Тупичковой стоял дом, последний по правой стороне, с садом за ним и огородом, нисходящим прямо, в уже названную речку Чернавку. Это, как раз, был тот дом, тот, в котором как раз жил тот, тот, ради которого внучка Лиза была готова на всё. Дом ничем примечательным не был, стоял себе, как и другие, и как все ждал, когда выйдет его срок … стоял себе и ждал. Из него (из последнего дома), из дверей на улицу, каждый день утром выходил молодой человек (тот молодой человек, для которого внучка была готова на всё), и каждый же день вечером, не дёргая за шнурок и не вставляя большой ключ, совсем, как господин Кабальеро (совсем, да не совсем) входил в те же двери. Не совсем, потому что перед господином Кабальеро двери открывались сами, а молодой человек, открывал их сам. Господин Кабальеро (ещё его люди называли «Репейное Семя»), жил в предпоследнем доме, по улице Тупичковой, направо, и этот дом, как говорили люди, был странненький (не старенький, а странненький), - странненький в том смысле, что в нём, внутри никогда никого невозможно было, заметить… жильцы такие тихие, ли?.. Люди-соседи, которые, как всякие соседи, хотели знать что-нибудь о соседях, видели, конечно, как иногда, бывало, из парадных дверей, украшенных двумя деревянными резными рогатыми сатирами, выходила дама, в жёлтом, цвета Куриной слепоты платочке, похожая на домохозяйку ли, домоправительницу, на кастеляншу, ключницу, экономку ли? - выходила с плетёной корзинкой и возвращалась через какое-то время и, не дёргая за шнурок, чтоб кто-то открыл ей дверь, сама открывала её, вставив в замочную скважину, старинный ключ, больше похожий на ключ от городских ворот. Реже, но тоже бывало, выходил из дому господин, - всегда с зонтом, который служил ему тростью и всегда в накидке ли, камале, пелерине ли – в наше время таких не носят, а может, носили когда-то, в незатейливые английские и испанские времена граждане, хоронясь от дождя, и сэры, или испанские кабальеро (отсюда и Кабальеро). Перед господином Репейное Семя, когда он возвращался, - двери открывались без шнурков и ключей, - сами. ( Read more... ) (Comment on this)
Monday, March 19th, 2007
4:49 pm	Из глубины коридора (из коридорной глубины) вышла девушка – темноволосая, ка-реглазая и неулыбчивая. Ток пробежал по телу Петра Анисимовича Крипа. Пространство втянулось в одну точку и точка… а точка, стала округляться и надуваться, и становиться всё больше, будто её надували, как воздушный шарик, и шарик не выдержал, наконец, и лопнул. И народил-ся новый Свет, новый Сын. Миру явилось новое Пространство и та история, которая была вначале, - началась снова. Громадные песочные часы начали новый отсчёт. Пётр Аниси-мович следил глазами за сквозящей песочной струйкой, и песчинки, подобно мигам жиз-ни, кадрам киноплёнки… да, собственно, не так миги и кадры, как мимолётная их смена… ещё не сумеешь рассмотреть один, как второй уже… и третий, и четвёртый…. коридор-прихожая уехала в перспективу черными и белыми квадратами с, на них стоящими, нет, с на них передвигающимися, медленно, и безостановочно, тёмными, будто покрытыми по-лупрозрачными покрывалами фигурами. Лампа на далёкой стене светила тускло и так, что свисающие с потолка пуки трав, казались когтистыми крыльями демонов, теми, которые вечно нас преследуют, проникают в наши мысли, волнуют нам неправедные желания, подстрекают нас на зло, собирателями душ, зрителями и глазастиками… за стеклом пе-сочных часов уходящая вверх, к зарешёченным окнам каменная лестница. На полу, закры-вая совсем, один из чёрных квадратов (совсем да не совсем… как сказал бы тут любимый автор: «посерёдке – нет, не совсем посерёдке… именно это было отвратительно…»), не совсем закрывая, а, оставив чуть приметную, но приметную всё же полоску квадратной грани (грани квадрата) – лист, с графиком, на котором, в системе координат: параболы, гиперболы, директрисы, биссектрисы, фокальные радиусы и цифры, и буквы, и трёхчле-ны, и уравнения. Над графиком два кроличьих существа, передвигающих по очереди, от точки к точке графика, маленькую фигурку. А вокруг, в стенах, деревянных и коричневых, полувдвинутые, или полувыдвинутые, то, что у немцев называется Schubladen, а у русских переиначено в шуфляды, выдвижные ящики со старинно-исписанными папками. На белых нитках, потому что другие не были бы видны, свисают такие же белые и тоже с графиками, шевелящиеся от веяния воздуха, уже отработанные листы. Демоны владеют пространством, и управляют стихией, и фигуры следуют вслед их взглядам; фи-гуры анимируют, (я бы понимал это слово здесь, как передвижение, или перенос своими руками, своей же души и, при этом, мне виделся бы конкретный Сизиф (а не абстрактный Саваоф), конкретный Сизиф, упирающийся в свалившийся на его голову камень-душу), анимируют из клетки в клетку, и в каждой свершается тайна, какая-то тайна; восходит суть, смысл. Сын света своим изволением осеняет то тех, то других, вряд ли в этом есть расчёт – показать сначала тех, а потом этих - хотя есть, наверное, недоступный понима-нию Петра Анисимовича, расчёт закономерной случайности. Для вечности любая случайность закономерна. И вот взволновался черный квадрат, шевельнув соседний белый квадрат, не всем из-вестного (в отличие от художника чёрного квадрата) художника Пронькина Владимира Ивановича (ну что делает с повествованием фамилия персонажа? Автор старается, кро-потливо складывает атмосферу, интонацию… и вдруг Пронькин! Да ни в коем случае я не хотел повести рассказ на весёлый лад! И не придумал я, Пётр Анисимович, специально, для этой цели, эту фамилию - Пронькин. Пронькин – это настоящая фамилия автора кар-тины , которая, когда я её рассматривал, направила меня на определённые мысли; и побе-жали во мне мысли, как волны, как ветер, который стал резать их в полосы, полоски, зиг-заги, и уже солнце вспыхнуло взметнувшимися мириадами и превратилось в каскад раз-ноцветных стёклышек, совсем как на витраже, положим, на соборе в Бурже, или как на оконных медальонах флорентийского собора, да собственно, на любых витражах, укра-шающих окна и фронтоны… да и не в этом, совсем, сейчас дело), чёрный квадрат обра-тился вдруг, как бы художнической палитрой (которая всегда красивее, чем картина на мольберте): всякие карминные, изумрудные завитки появились на нём, белила - вавилон-ской башней, различные фиолетовые, розовые, зелёные… цветá стали перемешиваться, закипать, превращаться в вулкан, клокочущий кратер, который только один и способен выплеснуть в мир ядовитую лаву бушующего художника. Чтоб мир отравился. Вуалевы полупрозрачные тени стали окрашиваться плюхающей, всхлипывающей лавой, и появился рембрантовский старик в красном талесе, будто он, не только что наки-нул его, а молился, и не снимал его с тех самых пор, как сын ушёл из дому и до этого сча-стливого возвращения. И бродяга, со стриженой головой, в лохмотьях наглеца и юродиво-го, уткнувшийся такой умилённой физиономией в колени набожному отцу… такой уми-лённой, что закрадывается некоторое сомнение в искренности физиономии. Да вот, он, под неусыпным оком демона, в фиолетовом плаще, с меховой подбивкой, с соколом на запястье, потрясывает мошной, устремляется в жизнь, и жизнь закипает на других квадра-тах… друзья, женщины, вино, лютня, старуха-кредиторша - расчерчивают свои горизон-тали параллели, вертикали и диагонали на белых и чёрных квадратах. Вдруг, Босх… серо-зелёно-коричневый, гризайлевый; в самый захудалый притон его уже не пускают и кра-сотка в окне уже не для него, и собака, левретка, лает, гонит и визжит на него, а может на дохлую кошку, притороченную, как наказание и как награду, и как медаль за развратную жизнь к нищенскому коробу, в котором ни полушки, ни гроша не осталось. Не получи-лось, прогулялось, пропилось… «…сколько наёмников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода!» А вот и калитка, и сорока принесла на хвосте удачу, и ко-рова покойная (не покойница, а покойная) в кустах, обещает сытую жизнь, а дальше туч-ные нивы, холмы и лес…и лавровое дерево у выхода – знак грядущих побед… «…пойду, возвращусь к отцу моему…» Вмешивается, вмешивается всегда кто-то, кто-то один, и его надо победить, превзой-ти, то ли в любви, то ли в карьере… другими словами, совершить подлость, может и ма-ленькую… против человека. Иисус, когда рассказывает притчу, разве думает не о себе? «Не получилось, раздал, раздарил, прогулял, промотал»… «… пойду, возвращусь»… «упаду в колени Отцу моему». И возвращается. Но, видишь ты? Видишь, каким иезуитским путём? Через страда-ния, через распятия… А без этого нельзя? Нет? Всегда найдётся кто-то, кто будет недоволен, кому такая христианская справедли-вость, как кость поперёк горла. «… принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; И приведите откормленного телёнка и заколите: станем есть и веселиться…» И всегда возникает этот третий – шут, с обиженными и гороховыми глазами Пьеро! Обиженный и гороховый Пьеро! «…вот, я столько лет служу тебе, и никогда не преступал приказания твоего; но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими…» Конечно же, по щекам его, по щекам! Кому нужна такая христианская справедливость? И почему христианская? Что, без «христианская» впереди, справедливость, любовь и милосердие теряют в весе? “Возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе… Или глаз твой завистлив от того, что я добр?» - Отче!… отче! я согрешил против неба и пред тобою, но кто он? Кто? мой брат? Нет братьев у меня: Ты – Отец и Я – Сын… не Дух же святой? Конечно же, Дух! …твой брат, который носился над Землёй, когда она была ещё «пуста» и «безвидна», Змей, Сатана, Иуда… …только так получилось, что Он тебя предал на вечную славу, а ты его - на вечное поругание… завистливый родной брат… - Попробуй по щекам потрепи его, по щекам… - слышит Аниска приятный женский голос, и тут же получает оплеуху сначала по левой, а потом по правой щеке, - Что с ни-и-им? - растворяется и замирает голос в зардевших щеках. У Пётра Анисимовича открывается дар зрения. - Ну вот, очнулся, - говорит Вадим и представляет Веру: - Вера! (16 Comments |Comment on this)
Monday, January 29th, 2007
11:21 pm	В.В. Капнист О красоте * * * Мне кажется, ее лицо Бело и кругло, как яйцо. Косы волнистой черный волос Длиннее, чем высокий колос. Не слишком выпукло чело Так чисто, гладко, как стекло. Собольи брови и ресницы, Глаз круглых черные зеницы, Как темных два зерна гранат, В больших жемчужинах блестят. Нос - тонкой, хоть и не причудный, Но к описанью очень трудный. Румяны маленьки уста - Как свежей розы два листа; Меж ними, на черте полкруга, В коралле два ряда жемчуга. На млеко-розовых щеках, Не знаю для чего и как, Чтоб разве спесь их не надула, Любовь две ямочки вогнула. Но что сказать о бороде? К сравненью не сыщу нигде, Что было б хоть немного схоже С округлостью ее пригожей... Хотела б дерзкая рука Изобразить хотя слегка Белейшу алебастра шею... Но дале всё же не посмею Моей картины продолжать... Итак, не лучше ль окончать И, кисть оставя осторожно, Просить тебя, чтоб, если можно, Красы изобразил ты нам, Которых часто видишь сам.     Ответ Капнисту   Красы, которых вижу я Ещё белее и круглее Ещё гладчее и чищé И где у Вас блестит чернее, В моих глазах ещё гущé В лице яйцо мне тоже мнится, Но белизна его порой, Меня страшит и даже снится Совместно с ейной круглотой. Косы волнистой чёрный волос Разит меня своей длиной И я уже - колосс, не колос Зрю, очарованный тобой. Чело, не выпуклое слишком Мне кажется провалом грёз И кажется, что на ресницах Оставил дым свой паровоз. Глаза, как две звезды сияют Из мрака ночи, а потом – Нос, на котором тает Причудливый и несказанный тон. Уста – колючие куста, За ними стройно два ряда зубов. И щёчки – будто борона Их пропахала, уготовив Условья роста для зерна. И борода! Озимых поле. А с чем ещё её сравнить? Хоть дерзкой, хоть другой рукою, Да хоть чем хошь изобразить. И шейка тоже… алебастр? Ну нет! Белей, чем то яйцо! Чем то, с которым выхожу я По утру на своё крыльцо. Теперь и я, как милый автор Не смею дальше продолжать И буду тоже окончать Красоты эти описать И буду кисть я откладать И лишь, чтоб рифму соблюдать Позволю я себе закончить Известным всякому словцом Сравнимым только с тем яйцом. Кончается словцо на «мать» И это всё, что я сказать.   (Comment on this)
Tuesday, January 2nd, 2007
5:46 am	«…нас почитают умершими, но вот, мы живы…» (2-е послание к коринфянам святого апостола Павла, 6.9.) ( Read more... ) (Comment on this)