eveselov46 (eveselov46) wrote,
eveselov46
eveselov46

Из "Schwester Monika"

Он был тайным обожателем моей матушки – мне было тогда десять лет - и я часто служила козлом отпущения, когда она ему, то всерьёз, то, шутя, отказывала. Каждый раз, когда Monsieur Beauvois посещал нас, а это случалось почти каждый день, получала я карамельки, леденцы или ещё какие-нибудь отвлечения, которые доставляли мне радость. После этого я знала, чего хочет поручик – а именно, что хочет он остаться с моей матушкой наедине – и я не заставляла повторять мне это дважды.
Вообще, лейтенант обладал такими манерами и таким умением себя вести, что был ни с кем не сравним.
Однажды, когда я пришла из сада, может быть, немножко раньше, чем обычно и хотела уже войти в дверь, за которой находились они, донеслась вдруг оттуда какая-то возня, шум и, наконец, голос моей матушки: «Я убедительно прошу Вас, Бево! Je vous prie instamment, Beauvois! Laissez moi...oh...- oh! Ma Diesse! Oh! Laissez moi faire... laissez moi...»
Я прикрыла дверь и ничего больше не слышала, видела, однако, что не слышала, в замочную дырочку.
Что это было! что я увидела! Матушка лежала на полу с упавшими юбками и рубашками; мосье стоял над ней, подняв её левую ногу, и его штаны были спущены, и всё его исподнее беспорядочно обнажало член, торчащий как шлагбаум на берлинских воротах. Мне стало как-то особенно хорошо, мне стало так, что я едва могла себя удержать на ногах; я обнажила себя, и мой пальчик входил и выходил из меня, повторяя за поручиком его движения и, проник, наконец, так глубоко, что я, пожалуй, испытала не меньше блаженства, чем моя Луиза.
Луиза была создана в высочайшей степени впечатлительной. Её чувства всегда были готовы вспыхнуть даже, от самой маленькой причины; мой же отец, совсем напротив - никогда, только женской красотой не прельщался, и ему требовалось нечто особое, когда он хотел удовлетворить свою страсть.
Поэтому, сразу после свадьбы, открыл он моей матери пару самых своих сокровенных тайн, которые, в общем, обещали ей не скучное будущее, хотя, с её стороны, она не собиралась использовать их, кроме, как только в смысле своих материнских интересов. Но после двух лет супружеской верности – у неё была возможность за это время хорошенько подумать – стало ей понятно, что кроме меня, никаких больше плодов этой супружеской связи ожидать не приходится, и решила она себе твёрдо, первую же, ближайшую возможность, в связи с данным ей позволением, без всякой боязни, использовать.
Позволение дал сам мой отец, и в самых определённых выражениях: «Я получил тебя очень диковинным образом и, по-видимому, не менее странный случай должен разлучить нас. Я знаю, и понял, и испытал уже, что твой сладострастный темперамент, не только границ благопристойности не знает, напротив, твоя чувственность изобрела целую философию, принцип, который много больше, чем твоё почитание нравственности.
Я хочу сейчас не о дозволенности, или недозволенности чувственного удовлетворения говорить, тем более спорить с самой природой, которая себя, во время течки, хоть в зной, хоть в стужу одинаково великолепно чувствует, напротив, я хочу вам обеим отплатить подобным, и от тебя ждать того же.
С сегодняшнего дня, я отдаю тебя тебе самой, согласно принципам, которые открыл я в первые же дни нашей связи; с сегодняшнего дня, ибо сегодня, первый раз, Беаво увидел твою обнажённую грудь и твои нижние юбки. Тебе самой, твоим развлечениям и забавам отдаю я тебя, но как справедливости, как возмещения требую, чтобы этот великолепный зад, каких я ещё в жизни не видел и не знал, расплачивался, он должен будет за это ответить».
Луиза рассмеялась и пообещала, сверх того, исповедоваться ему, чтобы не иметь ни малейших угрызений совести, по поводу того, что она воспрепятствовала себе, его добрейшими предложениями воспользоваться.
- Честно говоря, - продолжал мой отец, - в любом случае, я не могу ставить тебе это в вину, потому что абсолютно невозможно требовать, чтобы один разумный человек у другого был в рабстве – это, в самом крайнем случае, высочайшее право войны, но на самом деле – изощрённейшее издевательство над всеми здоровыми представлениями. Заповеди священников, или, таковые, Богом, посредством их, или непосредственно вдохновлённые, и всякие общественные законоположения – суть соглашения, которые удовлетворяют нас, пока они нам служат, или необходимы, или приятны, - которые, однако, никак не могут удерживаться долго в природе образованного человека, уже вышедшего из детского возраста.
Свобода духа, тела, моральной и физической силы – есть то стремление, которое никаким законодательным границам не поддаётся, пока, конечно, невежество и образованность не вызывают друг друга на смертный бой и злоба не одолевает их обоих.
Или может христианский брак, который призван задушить всякие влечения природы в душе и теле, обрекает нас этому навечно? Или может, есть какой-нибудь свидетель, восставший из мёртвых, который расскажет нам, что там, по ту сторону, где уже нельзя свататься и жениться, он снова обрёл свою жену и детей?..
Или может, наконец, законодательные границы сильнее связывают женихов и невест? Нет, конечно, нет! Но разврат? Ах, кто теперь хочет о разврате, среди нашей философствующей и эстетствующей элиты, хоть что-нибудь ещё говорить? Даже юристы различают этот прогрессирующий рост простоты нравов, различают также хорошо, как Мирабо и Россенау , хотя, как говорит Шлегель в своём «Museum», юрист должен лишь о малом заботиться и не позволять себе иметь мнения о великом, и уметь его не иметь.
Выдумал ли институт семьи что-то более полезное, чем орден монахов, или монахинь – милосердных братьев и сестёр? И кому надо, обладая добродетелями любви, доброты и сострадания, говорить ещё о распутстве; разве только чёрная зависть будет в своих книжках и на всех перекрёстках бить в барабаны и дуть в рожки и трубы и, это дутьё, натворит вреда больше, чем все тридцать два ветра, вместе взятые.
- Ах, мой полковник, ты говоришь, словно ангел! - воскликнула моя мать, сорвала с себя шаль и, прижимая его лицо к своей смятенной груди, расстегнула ему штаны и задрала кверху рубашку и, от неожиданности застывший и упрямый, необрезанный скребок любви, под её мягкими пальчиками, превратился в великана, исполина, гиганта, в колосс, в верзилу готового к бою.
Отец засмеялся, полез моей Луизе под юбку и всунул свой палец туда, куда, обычно, суют что-то другое.
- Сейчас я тебе даю заглянуть в самое потаённое моего сердца, - вёл он дальше, манипулируя средним и указательным пальцами, а Луиза, восторгаясь такой непостижимой громадой красноречия, тут же продолжала занимать себя полыхающей плотью, трепеща, при этом, всем телом.
- Мир не готов к таким откровениям, но я люблю тебя, ты чудесное создание. Что со мной будет, если, может, уже скоро, кто-то другой в это горячее твоё лоно проникнет; другой эти алые, для любви созданные губы раздвинет; другой, с его яростью, с его пылом - как некогда еврейский бог Красное море – а твой супруг ещё не дотянул до тысячи и трёх обладаний, но хочет, как Дон Жуан, дотянуть.
Тут наклонил он её на Sofa, обнажив уже зарозовевшую желанием попку… «Нет, Луиза! Весь этот Содом должен быть возмещён, я должен иметь замену!..»
- Так вот, мой друг, имей! - и Луиза раскрыла навстречу обезумевшему полковнику белоснежные бёдра: «Моя – попка – должна – понести – на – ка – зание, за мои поступ – ки; отомсти – мне, за каждый – мой – неправильный – шаг, за каждый, который – твоя – любовь - мне так снисходительно позволила – делать. Ach! – Ach! – Ach! Стой – скорей – глубже – глубже – Ach! – Ach! – Ach! “
И оба, на несколько мгновений, забыли о чём, и зачем было сказано столько слов.
После того, как акт примирения был завершён, продолжал мой отец излагать свои доказательства дальше: «Не правда ли, Луиза, пока закон натуральные отношения человека к человеку не обижает и только в извращении и преступлении его право защищает, это – терпимо, а если мы переходим все положенные границы, то наказание даже полезно».
- Конечно, конечно, - отвечала Луиза, - и я считаю это вполне обоснованным.
- Государство и церковь именно здесь преследуют каждый свои цели: одно на страже натурального и гражданственного, другая лечит и наказывает поступки против божественного и морального порядка. Сами мы ничего не знали бы про наши прегрешения, но закон не позволяет нам желать… страстно, и его сила, как следствие и наказание за наше неповиновение, убеждает нас вполне достаточно.
Преступления, правда, имеют ещё одно мощное противодействие: так уже Каин бежал, освидетельствованный и осуждённый совестью, а было бы какое-нибудь общественное соглашение, или какой-нибудь договор, какой-нибудь нации, или какого-нибудь народа, разрешающий обокрасть или оклеветать, убить или изуродовать, позволяющий ненавидеть или завидовать – тогда бы и совесть как мотив противоположного, и как способ принуждения, не имела бы никакого преимущества. De gustibus non est disputandum!
Ну а животные, или растения, которые сами в себе закона не имеют, как, например лев или тигр, роза или можжевеловый куст, вода или камень – эти, законом определяются вне себя. Таким образом, мы снова приходим к тому, что ничто, во всей природе вещей, на что-либо вечное претендовать не может. Например, вода, которая у нас только при определённой температуре замерзает, где-нибудь на Сатурне превратится в камень и, пока природа этой планеты не изменится, будет она оставаться неизменно все тем же камнем.… Ну, могла бы ты себе всю возможность и невозможность этих превращений представить?
- Конечно, нет, милый August, - ответила моя матушка и опустила платье.
- Таким образом, ты должна сейчас выбрать! Моя философия и моё право, моя любовь и миропонимание никогда не переступят границ справедливости – потому что страсть во мне управляема.
Здесь возникла пауза, а затем: «Как далеко зашло у вас с Luetnant? Я знаю, он любит тебя и ждёт удовлетворения. Может, он уже видел больше, чем только твою обнажённую грудь?»
- О, да! Я уверена… едва ли…
- И что? И как?
- Вчера, например, я обрывала вишни; он стоял внизу; и я заметила точно, что каждый раз, как только я наклонялась, он заглядывал мне под юбку; я хочу тебе сознаться – это возбуждало меня. Мне приходилось ставить ноги достаточно широко, и ему, определённо, было всё видно, потому что он расстегнул штаны и с криком: божественная Луиза начал свой неукротимый предмет призывать к порядку. Я не могла произнести ни слова и только обнажила себя, и пальчиком, прислонившись к дереву, дерзнула охладить свой пыл.
- Мужчины любят лакомства, - отвечал мой отец, - но подобные деликатесы не приличествуют людям, которым их служба приносит пропитание.
У евреев есть два слова: «обрезать» и «изгнать распутство», которые стоят по порядку, друг за другом в словаре. Поручик, мне кажется, должен узнать и быть подвергнут закону обрезания. Он заслужил это, потому что тот, кто перед обнажёнными прелестями женщины, которую он знает, что-либо подобное вытворяет, должен быть, по меньшей мере, обрезан.
- Это мало поможет, - возразила Луиза.
- О, это как знак, который в криминальном мире определяет ценность его носителя; например, выжженной на коже виселицей, или колесом. Он должен быть обрезан, Луиза! Это моё второе условие: я хотел бы от каждого, кому ты отдашь себя, получить его крайнюю плоть, ты должна мне её принести.
- Да… - улыбнулась моя матушка и положила нога на ногу, - ты бесподобный мужчина. Я думаю, твоему достоинству воздастся по заслугам! Итак, поручик должен стать первой жертвой?
- Пожалуй, - засмеялся полковник. - Ты будешь изображать еврейку, а я святого; и я дам тебе попробовать священной пищи, я наряжу тебя, ты будешь, красива, как Эсфирь, перед тем как Артаксеркс соблаговолил замесить своим хвостом эликсир будущего еврейского наследника, или больше – я украшу тебя и разукрашу, как разукрасил Мухаммед II Ирину, перед тем, как отрубить ей голову.
- Хорошо, дорогой, я приготовлю всё сама, а пока, я пришлю тебе Каролину и, прошу тебя, сделай с ней что-нибудь,… её Хельфрид подхватил горячку и умер; она теперь безутешна; её красивая грудь тебе понравится и она покажет тебе её, если ты захочешь… и, при этом, не будет плакать.
- Да? она уже так образована?
- Она моя воспитанница.
- Ага, тогда понятно. Пусть придёт.
Моя матушка вышла, и Каролина явилась перед моим отцом.
- Что прикажете, милостивый господин?
- Не прикажу – попрошу. Подойди ко мне!
Линхен подошла к нему.
- Ты - красивая, добрая, милая девушка!
- Ах, я прошу Вас, милостивый сударь! Не смущайте меня. Я думаю, я только такая, какой должна быть.
- Какой?
- Прилежной, милостивый господин!
- А как моя легкомысленная супруга – ведь она не прилежная – правда?
- О, она – сама доброта, сама любовь.
- Что называешь ты добротой и любовью?
Каролина благовоспитанно опустила глаза и покраснела.
- Моя жена тебя совращает, что значит – посвящает тебя в секреты любви.
- Ах, милостивый государь, - залепетала Линхен и упала полковнику в ноги, - ах, я прошу, ради всего хорошего, что я в себе чувствую, пощадите меня!
- Глупая девочка, что тебе пришло в голову! Разве ты знаешь меня с какой-то плохой стороны?
- Ах, - вздохнула Каролина, наклонилась ещё ниже и, целуя полковнику руку, ёщё выше подняла свою попку.
- Pfui! Не стыдно тебе, Каролина! Не заставляй меня думать, что у тебя совсем нет стыда – такая поза редко говорит о чём-то другом – и, поэтому сейчас, как наказание, за то, что ты во мне ошибаешься, это твоё нежное место должно быть мне показано.
- Ах, милостивый…- вскликнула Каролина, но мой отец встал, положил её ниц на Sofa и поднял кверху её юбки и рубашки.
- О, да… ты действительно чудесно сложена, Линхен, - пропел мой отец, возбуждённый возвышающимися прелестями девушки, - нет, нет! я не должен смотреть на эту лучащуюся красоту, я должен отвернуться, чтобы ты не потеряла в меня и в себя саму доверия.
И он опустил рубашки на их положенное место, натянул поверх юбку и поднял Линхен с Sofa.
Девушка пылала.
- Скажи мне, Линхен, наша Мальхен всё так же шаловлива? - (Вы знаете, сёстры, что меня в свете звали Мальхен).
- Всё так же, милостивый господин! Я думаю, всё же, что это её счастье, а была бы она, как я в её годы, такой pensiv , такой рассеянной… - тут она остановилась.
- Думаешь, что шалость не должна быть наказана?
- Нет, господин, во всяком случае, это не для девочек моей натуры. Меня в школе лишь один единственный раз набили розгами, и я этого никогда не забуду.
- Значит, ты считаешь, что лучше ты, после этого, не стала?
- Нет, конечно, ни в малейшей мере.
- Странно.
- Со мной было ещё двое парней; это была детская неосторожность – мы развели костёр в сарае, в барском замке… и, хорошо, что тогда ещё был господин Фламминг, он не хотел, чтобы об этом все знали, тем более что каких-то плохих последствий от этой нашей небрежности не было. Я была первой. Меня положили на тут же стоящую школьную скамейку, и моя голая попа получила тридцать ударов.
- Бедная девочка, - произнёс отец, и его рука сама потянулась Каролине под юбку, словно желая пожалеть обиженное место.
- Потом пришла очередь Хелфрида и Хайлверта, двух мальчиков, которых мне было очень жалко и, особенно Хелфрида, которого смерть теперь у меня, к сожалению, отняла, - здесь две большие слезы скатились по её щекам. - Сначала положили на скамейку Хайлверта и, когда с него стянули штаны, я чуть не потеряла сознание и забыла про свою боль, и думала только о том, сколько ему ещё терпеть.
В этом месте полковник, воодушевлённый нарисованными Линхен картинками, поднял её юбки и полез рукой к ней,… в это время я и вошла, с букетом цветов, и вот - я увидела голые ноги Каролины и руку моего отца между ними. Отец быстро опустил платье Линхен вниз и вскочил навстречу мне.
- Ну, что ты мне принесла, Мальхен? - произнёс он смущённо. Я подскочила к нему, отдала мой букет и поцеловала руку. Отец сказал Каролине на ушко (я это услышала), чтоб она принесла новых розог.
- О, милостивый господин, - пробормотала наивная девушка, - для меня? Полковник засмеялся и громко сказал: «Ты очень сострадательное существо, иди и принеси то, что я сказал».
Каролина ушла, а отец взял меня за руку и повёл к отцу Гервазиусу.
-Уважаемый, господин Гервазиус, - начал он, - я хотел бы, чтобы с сегодняшнего дня вы приступили с моей Мальхен к занятиям по физике и как раз, поскольку вы сейчас не заняты, просил бы я вас следующий час посвятить разговору об этом предмете.
Брат Гервазиус подобострастно раскланялся, и у меня снова отобрали ещё один час свободы и свежего воздуха.
Часы свободы приносили мне много удовольствия, вам, однако, я не хочу о развлечениях, на мою долю выпавших, рассказывать прежде, нежели вы узнаете всё, касающееся моих родителей, всё, о чём мне рассказывала моя матушка.
Почти сразу, вслед за тем, как отец вернулся в оставленный кабинет, появилась моя Луиза в белом атласном платье.
- Ага! - подступил он к ней, - мы хотим, как я вижу, сдержать слово, данное моему другу, и посетить с ним эту глубокомысленную госпожу фон Тифенталь?
- Если вы позволите?
- Не очень охотно! Ты знаешь, что я не могу эту госпожу переносить – у неё чёрная душа, в которой перемешалось злословие и коварство. Была бы она шлюхой, я бы ничего против такого поведения не имел, а так…
- Ах, я прошу тебя, мой друг! Твоё суждение слишком сурово.
- Совершенно нет, Луиза! Я знаю всю её гнусную подноготную…
Здесь появилась Каролина с розгами.
Луиза побледнела: «Ты ещё не…» - спросила она смущённо.
- Я ещё! - и с этими словами он закрыл дверь на ключ.
Каролина затрепетала. Полковник взял розги и велел ей поставить к окну маленькую скамеечку. Эти окна смотрели как раз на парадный подъезд.
- Я прошу тебя, Август, не сейчас!
- Сейчас!- ответил мой отец, и внизу задрожали стёкла.
- Ты мне так сладко расписывала красивую грудь Линхен и, сейчас, я хочу её видеть.
Что будет, подумала про себя моя матушка и сняла с Каролины шейный платок. Полковник с силой рванул облегающий холст и грудь Линхен, совершенно обнажённая, задрожала ему навстречу.
- О, ты действительно прекрасна, Линхен, и будет очень обидно, если моя жена вонзит в тебя свои гибельные коготки.
Луиза покраснела: «Скажи, Линхен, что я тебе такого сделала, чтобы такие обвинения…»
- Спокойно, Луиза, сейчас не время говорить, сейчас время наказывать и наказание претерпевать. Иди и ты сюда.
Полковник поставил обеих перед окном.
- Линхен, подними своей госпоже платье.
Линхен повиновалась, её грудь, при этом, разметалась так, что полковник не удержался, чтоб не поцеловать набухающие жаром шары, и опустил шёлковые чулки Луизы. Он приказал ей стать коленями на скамейку, облокотясь, при этом на подоконник, а Линхен попросил держать её. Засвистели розги, но лишь раз вырвался сдержанный крик из уст Луизы, а вообще это было так, будто она этой болью наслаждалась, как будто она прислушивалась к ней и изучала её; она не двигалась и её прелестные ягодицы так упрямо держали удары, что лишь выступившие капли крови говорили о том, что это не беломраморное изваяние, а живая плоть.
- На этот раз хватит, - сказал отец и приказал Каролине вытереть кровь.- Ну, теперь ты можешь идти к госпоже фон Тифенталь, или учить Линхен тому, что сама постигла, или принимать нашего друга Бево.
Моя матушка плакала, и Каролина тоже.
- Я остаюсь дома, Август, на сегодня достаточно. Мы женщины, пребываем в вечном удовольствии и наши неукротимые желания и тайные страсти, будучи однажды подвергнуты добровольному наказанию, сразу постигают, как целебно духу и сердцу предаваться такой повинности. Разденьте меня.
- Раздень её, Линхен. Я сейчас вернусь, и мы великолепно завершим то, что так хорошо начали.
Каролина отвела мою матушку в спальню и раздела её до рубашки.
В таком виде и застали их полковник и лейтенант, которые вошли, держа один другого за руку
- Пожалуйста, поручик, моя жена готова сопровождать вас.
Бево едва не ослеп, увидев полуобнажённых Луизу и Каролину.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments