eveselov46 (eveselov46) wrote,
eveselov46
eveselov46

Р А З М Ы Ш Л Е Н И Я О Т Е Н Я Х
Враньё всех веков и народов
(Записки профессора Делаланда)
Сколько в этом краю невыразимого, такого, что
стоит над свежестью, над утром, над хорошей
погодой и даже над воспоминанием…
(Марсель Пруст, «Против Сент-Бёва»)

- Ах, профессор Делаланд! Сколько же Вы, уважаемый, наделали шума своими записками, своими, как Вы их назвали «Записками о тенях» или «Рассуждениями (что ещё смешнее) о тенях»?
Дальше я стал говорить профессору общие слова, по поводу общих мест… хотел, как говорится, сказать несколько общих слов по поводу общих мест, но профессорский палец остановил меня, а сам профессор (как если бы профессорский палец и профессор были не одно и то же) заметил, что если бы за общие места платили деньги, он бы написал их штук сто…
- Да, - всё же вставил я, - frische Luft ist wichtig!
…штук сто.

(про забастовки, которые произошли после выхода в свет «Записок». Когда стали разбираться и выяснять какие требования предъявляли забастовщики, выяснилось, что никто толком ничего не мог сказать. Никто, и, так называемые, главные устроители тоже не знали за что они боролись и чего требовали. Напала, говорили, какая-то необъяснимая обида, мол, трудимся живём, тащим эту жизнь, а даже в тенях отказывают).

Как-то так случилось, что благородная частица «де», всегда тяготея, конечно, к солидной своей базе Лаланд, фамилии, которая, наверняка, происходила от учёного литератора, астронома и масона де Лаланда, известного (все помнят) своими примечаниями к „Entretiens sur la pluralité des mondes“, Бернара Ле Бовье де Фонтенеля, вышедшими в 1800 году и перепечатанными в 1826 году под заглавием… словом , словом, благородная частица «де» не выдержала (частица не выдержала), сорвалась, заменила свою строчную «д» на прописную «Д» (это было время, когда и de, и da, и дон, и von, и сэр, и все другие частицы родовых привилегий несколько потеряли в цене, и люди больше выставляли напоказ свои кошельки, чем своё (повторюсь) потерявшее в цене благородство, когда в моде на первых местах стояли Ругон-Маккары и Каупервуды …. а не Рыцарь ржавого (вот именно), печального образа), частица «де» сорвалась и прилепилась к своей солидной, как уже сказано, базе, и образовала фамилию нашего уважаемого профессора – Де-ла-ланд - хотя сам профессор к Ругон-Маккарам и Каупервудам не имел отношения, а, наоборот, был больше склонен к благородным мыслям и поступкам, чем к денежному их эквиваленту.
А может, как уже замечено – может, стоило бы его записать в потомки чудесного музыканта, композитора и любимца Короля-Солнца Мишель-Ришара Лаланда?
Солнце такое, что даже у Короля-Солнца заслезился глаз. Светило ужалило, чтоб Король не забывался, но Король и не забывался, это был не тот король, который забывается. Королю, только, зажмурилось, улыбнулось на косой манер, и он сказал, выходя из кареты, своему любимцу и, как уже было сказано, музыканту, композитору и верному слуге Мишель-Ришару де Лаланду: «Государство – это я! А церковь, это то, что внутри у меня…» - он явно хотел сказать, «внутри меня»…
Церковь, стиля (ещё) «пламенеющей готики», в церкви, стиля «пламенеющей готики», за превосходным органом, развлекал и, как позже было замечено, развлекая, поучал Короля-дитя, Короля-солнце, Короля Франции и Наварры, Людовика XIV Великого, наш (извините, уважаемый профессор, за такую, некоторую фамильярность, но я, в процессе, будем так говорить, так слился, соединился или, если хотите растворился в Вас, что по иному и не понимаю уже себя, как только родственником и родственной душой) наш вероятный или, правильнее сказать, один из наших вероятных предков, родитель, предшественник; дед, щур, отец, патриарх; тотем, прародитель, праотец, прадед и пращур, и родоначальник, и глава музыкального суперинтендантства самого, что ни на есть гламурного государства в мире Мишель-Ришар, и, снова же, де Лаланд. De Profundis, Miserere и Contiteberor… словом, ту-ру-ру, ру-ру-ру, ру-ру-ру, как мурлыкала подруга и знакомая профессора Делаланда, то ли отходя ко сну… или не отходя, а так просто (круассаны), изображая де Лаландовские Contiteberor De Profundis и Miserere… любимец намекал королю, что искусство в королевской персоне должно тоже (не только прелестные и обворожительные крестьяночки, дочери садовников, горничные и безумные мавританки) занимать достойное место… но с этим у персоны было туго, хотя, кружевные и всякие другие подвязки на его стройных ногах, по сути, уже являлись предвестницами этого… э-то-го…
«Бежишь, бежишь глазами, а уму так ничего и не достаётся! – сострила как-то своим мнением по поводу этого, э-то-го ро-ко-ко директриса модного журнала «Н» (она же - та самая подруга и знакомая профессора). – Ну совсем ничего! сплошные розочки и фантики, сплошная, я бы сказала, асимметрия…» На что друг профессора, доктор Александр Жабинский, прозванный в этом Zirkel (кружке) другом парадоксов (хорошо хоть не сыном ошибок трудных или, и того смешнее, богом изобретателем), этот «парадоксов друг», заметил тут же, что «Aquila, - на чистой латыни, - non captat muscaus». Доктор, этим замечанием, вызвал молчаливое осуждение, ну, может, «осуждение» слишком, поэтому скажем… чем вызвал молчаливый укор профессора. У директрисы замечание не вызвало укора, потому что она просто не знала (по-) латыни и не знала, что на латыни это значит: «Орёл не ловит мух».
Надо здесь заметить, что как раз в этом стиле, в стиле Рококо, так настаивал сам профессор, были написаны его «Заметки», а моя экспозиция, это только жалкая подделка под профессорскую манеру, но «…основы супрематѝи французского языка, манер, мод, удовольствий были заложены, несомненно, временем «Короля-Солнца», - а! профессор Делаланд понимал, что родословную можно проследить и до Адама, или от Адама, и, однажды, играя в бабки с приехавшим к нему в гости доктором Жабинским, считающим, что история человечества создаётся магами и мифотворцами, и что история, хоть все и думают, что она началась со Скалигера, на самом деле на нём закончилась; играя в бабки, наш профессор остановился вдруг (может, раздался в это время звук сорвавшейся где-то в шахте бадьи ? раздался и остановил его с уже поднятой для броска рукой), профессор остановился вдруг, застыл, как бы, вдруг, как будто вдруг его пронзила, извините (mauvais ton), молния с неба или, того хуже, если уж сравнивать и говорить метафорами, профессор вдруг замер… как будто бы был он мухой («фи, фи и фи», - сказала директриска) на стекле! почуявшей занесённую над ней, над ним мухобойку… остановился или, правильнее, остановил его звук: бадьи ли, или может стрелка на стенных часах царапнула, переместившись, согласно идущему времени, на минуту вперёд, или колокол на соборе, тот, «который звонит по тебе», а может даже и не звук совсем, а только тень - потому что солнце скрылось за пролетавшим мимо аэропланом, влекущим на прицепе за собой алый плакат с белыми буквами «Профессорские штучки» (реклама известного канцелярского магазина), а может, это был запах свежих круассанов (снова же) порхнувший и донесшийся, или долетевший, или, если уж так, допорхнувший из кафе в нижнем этаже, или… словом, сплошной Пруст, известный своей способностью всякий шорох и шелест превратить в настигнувшую его на пороге юности вероломную страсть или в угрюмую тоску обманутого зрелого сердца (Прустовская отрыжка, как сказал бы…) вдруг остановил профессора; но не доктора, хулителя исторической науки - ничто такое не остановило его, и он ему (доктор профессору) на это заметил, сказал и ответил, что орудием Провидения является деятель, и ему (деятелю) нет дела до замысла, и цель ему неизвестна, и что лю-у-бовь к Богу не зависит, ни от надежды на рай, ни от страха перед адом. Хулитель - доктор Жабинский, доктор Жабинский - парадоксов друг цитировал известного всем, кто его не знает, проповедника и писателя (ах, кто в ту великую пору не был писателем, философом и поэтом?), проповедника, писателя и богослова, по прозвищу bos suetus aratro, что значит, бык, привыкший к плугу, проповедника, писателя и богослова, прозванного ещё, «Орлом из Мо», проповедника, писателя, богослова и тоже любимца Короля-Солнца, епископа Мо Жака Бениня Боссюэ
«Что бы ни делал Герилл - говорит ли он с друзьями, произносит ли речь, пишет ли письмо, — он вечно приводит цитаты… он просто любит цитировать». Это, про доктора Жабинского, сказал (бы) великий классик и моралист Жан де Лабрюйер! Можно ещё - Жан де ла Брюйер. Вот полностью из Лабрюйера для любознательного читателя . Про цитаты месье Лабрюйер сказал похоже и красиво, но вот Герилл… Доктору больше подошло бы, как его обозвала их (доктора и профессора) общая подруга, Аристон. Почему Аристон? Неизвестно. Ведь вряд ли можно предположить, что подруга так хорошо была начитана историей стоицизма, хотя в том смысле, что Аристон был, как и доктор, другом парадоксов, она своим женским нутром почуяла. Но больше, конечно, её развлекло в этом греческом имени звучание. А-рис-тон!


Цитата из епископа не произвёла в этот раз на профессора впечатления, и только кости непроизвольно выпали из ладошки и покатились по столу безо всякой, это было видно, охоты катиться. Выпав из ладошки, выпали, всё же, две шестёрки; был повод для какого-нибудь победоносного междометия, типа: «то-то же!», «вот тебе, на!» или «ах, мать чесная!», или лучше, любимого профессорского, известного всем: «Далече грянуло «ура»! Но не последовало. Профессор продолжал оставаться застигнутым, а доктор Жабинский, видя возможность, счастливый случай, если хотите, потому что счастливый случай всегда выпадает тогда, когда у кого-то другого случай не выпадает, правильнее, случай выпадает несчастливый, доктор, совсем не по докторски, но ловко и незаметно быстро перемешал кости, и те, перемешавшись, показали единицу и несчастную тройку (у игроков это называется «сэ-як»). «Увы! Увы и ах! Ух! Ей-богу! Чёрт возьми!..» – начал Жабинский свой, якобы соответствующий случаю, ряд междометий, но был прерван:
- Ну-ну, друзья! Развлекаетесь! - подруга и знакомая, выше уже встречаемая директриса модного агентства, войдя в кабинет и подойдя к столу, перевернула кости в их первоначальное, выпавшее после того как они выпали из ладошки профессора, положение, называемое искушёнными игроками «Ду-шеш», alors, две шестёрки. - Развлекаетесь? – ещё раз подтвердила своё присутствие подруга профессора и хорошая знакомая, а бывшая подруга доктора таким тоном, будто бы развлекаться сейчас было почему-то как раз совсем некстати, неуместно и невпопад.
- Развлекаемся, - ответил ничуть не сконфуженный своим «Увы и ах!» доктор и показал глазами на недвижного профессора.
- Ну и что, значит надо мошенничать? – показала пальчиком на выпавшие кости директриса. – Профессор! - она потрогала, потыкала тем же пальчиком в плечо профессора. - Вы где?
Директрису звали Софи, и, как сказал профессор, этим всё сказано.
Хотя лучше бы было Эвелина или, ещё лучше Плотина…
- Да уж, да уж, да уж! Плотина, Плотина, Плотина! «…нет ничего прекраснее, чем решиться жить свободной жизнью»! - не удержался, процитировав тут же из mademoiselle Madeleine de Scudéry, друг парадоксов.
- Вы, как всегда, ироничны, - парировал профессор, - чужим умом.
Она была худой…
-…тощей, я бы сказал, - сказал друг парадоксов…
- Нет, доктор, – безобидно и с любовью, в свою очередь, когда пришла её очередь, сказала Софи, - Вы не друг парадоксов, Вы сами - и есть парадокс.
Умная Софи намекала, конечно, на их прежние взаимоотношения.
А-а-а-а! Она намекала, а мне теперь что? Описывать их взаимоотношения, хотя они не имеют ничего общего с записками профессора о тенях? А может, имеют?
И дальше следует полнейшее описание гордой девы в её…

Профессор очутился вдруг, по Прусту, а почему бы и нет - он у нас и в эпиграф вынесен - в каком-то, я бы сказал, средневековье, а может и дальше, а может и ближе, в том же веке Великого Людовика и его друга композитора Лаланда, а может, вообще где-то ни там, ни тут, а там, где и Макар телят не пас (так сказал бы охочий до цитат наш доктор парадоксов друг). Конечно, с точки зрения современной науки он не мог там жить, но с точки зрения опознавательного знака в виде тени от аэроплана или звука упавшей бадьи, всколыхнувшего самые что, ни на есть глубины профессорского подсознания и памяти чувств – мог!
И здесь, наконец, начинаются nämlich, что значит непосредственно, Записки профессора. И тут уж, хочу предупредить, начинается настоящее Рококо, так что я Вам не завидую!
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment