eveselov46 (eveselov46) wrote,
eveselov46
eveselov46

Р А З Г О В О Р Ы О Т Е Н Я Х
Враньё
(Записки профессора Делаланда)
Сколько в этом краю невыразимого, такого, что
стоит над свежестью, над утром, над хорошей
погодой и даже над воспоминанием…
(Марсель Пруст, «Против Сент-Бёва»)

- Ах, профессор Делаланд! Сколько же Вы, уважаемый, наделали шума своими записками, своими, как Вы их назвали «Записками о тенях» или «Рассуждениями (что ещё смешнее) о тенях»?
Дальше я стал говорить профессору общие слова, по поводу общих мест… хотел, как говорится, сказать несколько общих слов по поводу общих мест, но профессорский палец остановил меня, а сам профессор (как если бы профессорский палец и профессор были не одно и то же, хотя, как сказала одна профессорская подруга, речь о которой ещё будет, палец порой может то, что и профессору не под силу), так вот сам профес-сор заметил, что если бы за общие места платили деньги, он бы написал их штук сто…
- Да, - всё же вставил я, - frische Luft ist wichtig! – а сам подумал, что сейчас, как раз, только и платят, что за общие места. В общих местах больше общего места.

По поводу общих мест, мудрости, невежества и пошлости

Пошлость! Ну, во-первых! это вербальная и не только вербальная (например, «Писающий мальчик» или, ещё смешнее, «Писающая девочка», или, уже не так смеш-но, памятник собачке, тоже писающей) конструкция. ( ) Вербальная (и не только вер-бальная) конструкция, несущая в себе эстетическое содержание. Содержание - это на-личие одного объекта в другом. Т.е. мы имеем наличествующее эстетическое понятие, наличествующую эстетическую категорию, спрятанную в ряд знаков, слов, интонаций, картин, явлений (имеем в виду форму) выстроенных… но ни художником, ни поэтом, ни философом, ни профессором, хотя никто из этого списка не исключается (в том смысле, что и тот, и другой, и третий, и четвёртый вполне, да ещё и как, да ещё какими могут быть пошляками), выстроенных пошляком, который тоже, как и данная вербаль-ная и не только вербальная конструкция, несёт в себе эстетическую парадигму. Да, как и в любой философской концепции, форма и содержание являются основными катего-риями, и кому неизвестно, что измени хоть на чуть-чуть содержание, и форма сама со-бой изменится и из мола, как все знают, получится моль.
Пошлость оскорбляет прогрессивный ум.
Пользоваться пошлостью, пошлить – большая наука. Есть пошляки, такая катего-рия пошляков, которые извлекают из этого пользу. Такая пошлость всегда направлена на унижение Umgebung. Эта категория - категория пошляков, извлекающих из пошло-сти пользу. Это категория пошляков, извлекающих из пошлости пользу.
Для другой категории субъектов пользования, людей (их больше), пошлость - это не средство, чтоб извлекать пользу и ни наука, ни учение. Они не учатся пошлости, не пользуются ею, как средством, не прилагают сил для овладения таковой. У них, это их собственное естественное мироощущение. Пошлость и здесь оскорбляет, но не являет-ся для пошляка средством и действием для получения некоего Ergebnis, Vorteil. Ещё, в этом случае, оскорбляется не всякое ухо, ну, разве что только ухо совершенного, про-ходящего мимо альтруиста, которому стыдно становится за человека, как за целое че-ловечество, как за биологический вид и как за божье создание. «Божье» здесь не пото-му, что бог создал такой феномен природы, «божье» здесь, как расхожий символ, как знак чего-то, что должно было бы быть венцом, а оказалось невенцом.
У такого пользователя ограничено количество сторон обозрения. Он видит не все грани октаэдра, или тетраэдра, если хотите, а только ein Paar из восьми или четырёх. И это, как сказал их соратник (один из их рати, так как они из одной рати), не его вина, это его беда. Разговор, как все понимают, идёт о невежестве, потому что, как в любой эмоциональной вербализации (и не только вербализации), невежда выражает личное, вполне осознанное им как единственное и правильное мнение, базирующееся на спо-собности, способности, подчеркну (его способность этим ограничена), охватить, или не охватить какое-то количество граней жизни (воинственное невежество, в этом смысле другое, сродни, как раз, намеренной, извлекающей Vorteil пошлости). Т.е. невежественный человек всегда окажется пошляком, не исключая, как было сказано, из списка художника, учителя, и создателя, только этот, как уже, снова же, было сказано, пошляк намеренный, извлекающий из этого свою выгоду.
Где же берёт пошляк свои пошлости? Конечно, все знают, в общих местах. Необ-щие места, например, восьмую грань октаэдра или четвёртую тетраэдра, или, хотя бы и четвёртую, пятую и шестую куба, видит только случайный избранник, проникающий художник, поэт-пророк, философ - снова же - провозвестник неуловимого знания и, поэтому, умеющий различить и отличить добрый гений от видимых граней злодейст-ва, вывернутых на любой вкус, от истин, видимых невооружённым глазом. Так что общие места – это не всё что есть, это лишь часть всего что есть, а значит (будем считать, что доказано) – это область невежества. Да, пошлость – это невежество, которое содержится в общих местах и, правильнее, невежество, которым и являются общие места.
Всякая мудрость, кто этого не знает, старея, превращается в общее место (читай, в пошлость). Всякие мудрости выстраиваются в очередь друг за другом, чтоб попасть в пошлости, потому что знают (по мудрости своей), что всё равно закончат пошлостью, что пошлостью заканчивает всякая мудрость, что пошлость – конец всякой мудрости, что нет такой мудрости, которая на старости лет не превратилась бы в пошлость. Муд-рость, обратившаяся пошлостью – снова же, знают все, - один из видов иронии жизни. Мудрость лишь в пошлости и раскрывается обратной своей стороной, невидимой гра-нью злодейства, обратная сторона вдруг становится видна, хотя раньше никто о такой и не догадывался.
«Обращение к музам, в эпоху Гомера или Гесиода, например, - говорит учёный философ, филолог и профессор (он знаток, ему можно верить), - имело весьма сложное содержание и считалось прерогативой мудрецов, а в новое время – это просто по-шлость» .
Высоколобое, я бы сказал breitstirnige, собрание бьётся над вопросом, бьётся (представили себе… «Путешествие в Лапуту», Свифт, учёное собрание), пытается, потеет, бледнеет, краснеет (а раз краснеет, то и синеет, наверняка), ответить, разрешить вопрос, но - никак. Никак, никак! И вдруг, один, хихикая в своём ingrimmigen Innern и, брызжа пузырём наружу, восклицает: «Если вопрос не решается, его не надо решать!» Какая пошлятина! Но, оттяпал себе очки. Но какая пошлятина! А ведь эта пошлость когда-то была настоящей мудростью, типа: «Подчиниться тому, что не от тебя зави-сит…» или «свобода, есть осознанная необходимость» , или…
Мудрость превращается в пошлость не только от старения, но и попадая в опре-делённые обстоятельства (например). А бывает, и вообще трудно понять, пошлость это, или глупость, или ни то и ни другое, или и то и другое, или совсем ничто – слова какие-то… так себе. Да что рассуждать о том, что неизвестно, что недостоверно? «Что рассуждать о жителях Луны, которые ещё неизвестно есть ли там» .
Мудрость превращается в пошлость, пошлость в скверну, скверна в святость, жизнь в смерть, смерть, кстати, в жизнь (есть умники, утверждающие, что смерть не антоним жизни, а её часть), а черное (вот удивил) в белое! А вы говорите, жители Лу-ны! Да, становится смешно. И я верю ….. что царица засмеялась и вылечилась, увидев в страшной пещере, вместо ожидаемой страхолюдной богини, как уже сказано, обгоревшую головешку.
Ну, да, к делу.
Как-то так случилось, что благородная частица «де», всегда тяготея, конечно, к солидной своей базе Лаланд, фамилии, которая, наверняка, происходила от учёного литератора, астронома и масона де Лаланда , известного (все помнят) своими примеча-ниями к „Entretiens sur la pluralité des mondes“, Бернара Ле Бовье де Фонтенеля, вы-шедшими в 1800 году и перепечатанными в 1826 году под заглавием… словом, словом, благородная частица «де» не выдержала (частица не выдержала), сорвалась, заменила свою строчную «д» на прописную «Д» (это было время, когда и de, и da, и дон, и von, и сэр, и все другие частицы родовых привилегий несколько потеряли в цене, в весе (интересно, в цене и в весе, одно и то же?), и люди больше выставляли напоказ свои кошельки, чем своё (повторюсь) потерявшее в цене благородство, когда в моде на первых местах стояли Ругон-Маккары и Каупервуды… Нортумберленды и Шереметьевы, а не Рыцарь ржавого (вот именно), печального образа), частица «де» сорвалась и прилепилась к своей солидной, как уже сказано, базе, и образовала фамилию нашего уважаемого профессора – Де-ла-ланд - хотя сам профессор к Ругон-Маккарам и Каупервудам не имел отношения, а, наоборот, был больше склонен к благородным мыслям и поступкам, чем к денежному их эквиваленту.
А может, как уже замечено – может, стоило бы его записать в потомки чудесного музыканта, композитора и любимца Короля-Солнца Мишель-Ришара Лаланда?
Солнце такое, что даже у Короля-Солнца заслезился глаз. Светило ужалило, чтоб Король не забывался, но Король и не забывался, это был не тот король, который забы-вается. Королю, только, зажмурилось, улыбнулось на косой манер, и он сказал, выходя из кареты, своему любимцу и, как уже было сказано, музыканту, композитору и верно-му слуге Мишель-Ришару де Лаланду: «Государство – это я! А церковь, это то, что внутри у меня…» - он хотел сказать, «внутри меня»…
Ах, церковь, стиля (ещё) «пламенеющей готики»; в церкви, стиля «пламенеющей готики», за превосходным органом, развлекал и, как позже было замечено, развлекая, поучал Короля-дитя, Короля-солнце, Короля Франции и Наварры, Людовика XIV Ве-ликого, наш (извините, уважаемый профессор, за «наш», за такую, некоторую фамиль-ярность, но я, в процессе, будем так говорить, так слился, соединился или, если хотите, растворился в Вас, что по иному и не понимаю уже себя, как только родственником и родственной Вашей душой, и всё Ваше, с Вашего позволения, прошу Вашего позволе-ния, считаю нашим), итак, сначала: поучал, развлекая, Короля-дитя наш вероятный или, правильнее сказать, один из наших вероятных предков, родитель, может, предше-ственник, или дед, или щур, отец, патриарх, тотем и прародитель, праотец и прадед, и пращур, и родоначальник, и глава музыкального суперинтендантства, самого, что ни на есть гламурного государства в мире, Мишель-Ришар, и, снова же, де Лаланд. De Pro-fundis, Miserere и Contiteberor… словом, ту-ру-ру, ру-ру-ру, ру-ру-ру мурлыкала подру-га и знакомая профессора Делаланда (напевая) из Ришара де Лаланда, когда её вдруг обымало (от глагола обымать ), как сказано, gai comme un de profundis, что значит, ве-сёлое, как панихида настроение.
Любимец намекал королю, что искусство в королевской персоне должно (не только прелестные и обворожительные крестьяночки, дочери садовников, горничные и безумные мавританки), должно тоже занимать своё (nämlich, достойное) место… но, с этим у персоны было туго, хотя, кружевные и всякие другие подвязки на его стройных ногах (стройные ноги подрисовали ему льстивые придворные живописцы, а на самом деле, он был малорослым и с короткими ножками), так вот подвязки на его стройных ногах, по сути, уже являлись предвестницами этого… э-то-го рококо.
«Бежишь, бежишь глазами, а уму так – ничего и не достаётся! – острила, дирек-триса модного канцелярского магазина (она же самая, подруга и знакомая профессора), в то время, как известный ансамбль «Рококо», стряхивая с себя рутинность будних дней , наигрывал Шопена… извиняюсь, так и лезут эти общие места, наигрывал что-то своё… нет, не Шопена, конечно, – Сплошные розочки и фантики, сплошная, я бы ска-зала, асимметрия! Баян! Извините, профессор, но всё это - баян, уважаемый, помните, как говорила ваша тётя: «Хоронили тёщу, порвáли два баяна!»»
Профессор разводил руками - такая она у них была их подруга, а друг профес-сора, доктор Александр Жабинский, прозванный в этом Zirkel (кружке) другом пара-доксов (хорошо хоть не сыном ошибок трудных или, и того смешнее, богом изобрета-телем), этот «парадоксов друг», замечал тут же, что «Aquila, - на чистой латыни, - non captat muscaus». Замечание доктора, вызывало молчаливое осуждение, ну, может, «осуждение» слишком, поэтому скажем… вызвало молчаливый укор профессора, а у директрисы замечание не вызывало никакого укора, потому что она не знала (по-) латыни и не знала что значит на латыни «Aquila non captat muscaus». Для тех, кто тоже не знает (по-) латыни, переведу. Это значит, в переводе с латыни: «Орёл не ловит мух».
Надо здесь заметить, что как раз в этом стиле, в стиле Рококо (а то стал бы я…) были написаны «Заметки» профессора, и моя экспозиция, это только жалкая подделка под профессорскую манеру, пытаюсь подготовить тебя, терпеливый читатель (тебе ещё предстоит), но «…основы супрематѝи французского языка, манер, мод, удовольствий были заложены, несомненно, временем «Короля-Солнца», - а! профессор Делаланд по-нимал, что родословную можно проследить и до Адама, как сказано: «…был весьма почтенного рода: имел своим предком Адама» (смешно, правда, же? Такая шутка. Но на это и рассчитывали, чтоб рассмешить), и, однажды, играя в бабки с приехавшим к нему в гости доктором Жабинским, считающим, что история человечества создаётся магами и мифотворцами, и что история, хоть все и думают, что она началась со Скали-гера, на самом деле на нём закончилась; играя в бабки, наш профессор остановился вдруг (может, раздался звук сорвавшейся где-то в шахте бадьи ? раздался и остановил его, с уже поднятой для броска рукой), профессор остановился вдруг, застыл, как бы, вдруг, как будто вдруг его пронзила, извините (mauvais ton), будто его пронзила молния с неба или, ещё того хуже, если уж сравнивать и говорить метафорами (метафорически, сказала бы подруга профессора), профессор вдруг замер… как будто бы он был муха («фи, фи фи», - сказала таки подруга) на стекле! почуявшая занесённую над ней, над ним мухобойку… остановился или, правильнее, остановил его звук: бадьи ли, а может стрелка на стенных часах царапнула, переместившись, согласно идущему времени, на минуту вперёд, или колокол на соборе, тот, «который звонит по тебе», а может даже и не звук совсем, а только тень - потому, что солнце скрылось за пролетавшим мимо аэропланом, влекущим на прицепе за собой алый шарф - плакат с белыми буквами «Профессорские штучки» (реклама известного канцелярского магазина… да-да, как раз того). А может, это был ни звук совсем и ни тень, а запах! например, свежих круассанов (а я думаю, зачем там, впереди, пришло мне в голову это кондитерское словцо), запах круассанов порхнувший и донесшийся, или долетевший, или, если уж так, допорхнувший из кафе в нижнем этаже, или и ни звук, и ни тень, и ни запах, а сплошной, сплошной Пруст (не путать Пруста с Прусом; подруга наша раньше путала, сейчас уже нет), сплошной Пруст, со всей своей способностью всякий шорох превратить в настигнувшую его на пороге юности вероломную страсть и всякий шелест в угрюмую тоску обманутого сердца в зрелом возрасте (Прустовская отрыжка, сказал бы В. В. Набоков). Пруст вдруг остановил профессора; но не доктора! хулителя исторической науки - ничто такое, никто такой не остановил его, и он ему (доктор профессору) заметил, сказал и ответил, что орудием Провидения является деятель, и ему (деятелю) нет дела до замысла, и цель ему неизвестна, и что лю-у-бовь к Богу не зависит, ни от надежды на рай, ни от страха перед адом. Хулитель - доктор Жабинский, доктор Жабинский - парадоксов друг, цитировал известного всем, все его знают, проповедника и писателя (ах, кто в ту великую пору не был писателем, философом, поэтом и проповедником?), проповед-ника, писателя и богослова, по прозвищу bos suetus aratro, что значит, бык, привыкший к плугу; цитировал проповедника, писателя и богослова, прозванного «Орлом из Мо»; проповедника, писателя, богослова, прозванного «Орлом из Мо», епископа Мо и, опять же, любимца почти карлика Короля-Солнца, с подрисованными длинными и стройными ногами, Короля Франции и Наварры, Людовика XIV и т.д., Жака Бениня Боссюэ.
«Что бы ни делал Герилл… …он вечно приводит цитаты… он просто любит ци-тировать». Это, про докторов Жабинских, сказал великий классик и моралист Жан де Лабрюйер! Жан де Ла Брюйер (если кому-то так хочется)! Вот, в сноске, полностью из Лабрюйера для любознательного читателя .
Про цитаты месье Лабрюйер сказал похоже и красиво, но вот Герилл… Доктору больше подошло бы Аристон. Так его и обозвала однажды их (доктора и профессора) общая подруга – А-рис-тон. Почему Аристон? Женская логика. Женская интуиция… ведь вряд ли можно предположить, что подруга была знаток и знала Аристона , кото-рый был (что был, вообще, такой), был, как и доктор, другом парадоксов. Она чем-то своим женским («неисследима глубина сердца (женского) даже и до сегодня!» ) и, че-стно говоря, может даже своим канцелярским (канцелярская глубина, под стать глуби-не сердца, тоже, и до сего дня, глубока до неисследимости), словом, своим, чем-то сво-им почуяла общая подруга… развлекло её в этом греческом имени звучание: А-рис-тон! Всплыла в памяти посудомойная машина, посудомойка, машина-посудомойка такая есть, знаете, «Аристон»? В инструкции написано, что в переводе с греческого Аристон значит лучший.
- Ну, Вы, доктор, просто Аристон, - сказала подруга доктору.
- Аристон, Аристон, Эратосфен, Зенон, Платон! –анапестами и ямбами задразнился Доктор… иронизируя, конечно. Любил доктор Жабинский иронизировать.
Об иронии у нас ещё особый разговор (ой, да о чём ещё только мы не будем особо говорить! Мы же говорим о тенях, а уж чего, чего, а теней в нашей жизни предостаточ-но, как говорится: хоть пруд пруди, хоть огороды городи), а уж до чего, до чего, а до этого (до иронии) доктор, друг парадоксов, был охоч, охоч, и не зря сказано, что иро-ния, это форма парадоксального. Господин Шлегель Карл Вильгельм Фридрих…
- Ах, Аристон, Аристон, Эратосфен, Зенон, Платон! – перебила, господина Шле-геля, напевая, общая подруга; очень ей сразу понравилась дразнилка. И профессор улыбнулся, скрашивая дразнилку, смягчая иронию доктора, парадоксов друга, а подру-га, после того, или потом, как кому больше нравится, ещё долго напевала (потом забы-ла), отходя ко сну, когда не напевала что-нибудь де Лаландовское… или когда её обы-мало какое-нибудь античное расположение духа, «Аристон, Аристон, Эратосфен, Зе-нон, Платон», - и снова же, не потому, что Софи (так звали нашу героиню, об этом позже) знала много про античную философию, а потому что знала, что хороший друг – это больше, чем любой философ и поэт, и богослов, и антрополог, и са(й)ентолог, и соитолог, и, пусть даже физик, биолог и агроном, а, если хотите, так и рентгеноэлек-трокардиограф, и, если так неймётся (я понимаю, это неймётся мне), то фениксолог !
Сейчас о подруге достаточно. Дальше будет.
А у нас:
Цитата из епископа (если кто ещё помнит, о чём мы говорили) не произвёла в этот раз на профессора впечатления, и только кости непроизвольно выпали из ладошки и покатились по столу безо всякой, это было видно, охоты катиться. Выпав из ладошки, выпали, всё же, две шестёрки; был повод для какого-нибудь победоносного междометия, типа: «то-то же!», «вот тебе, на!» или «ах, мать чесная!», или лучше, любимого профессорского, известного всем: «Далече грянуло «ура»! Но не последовало. Профессор был застигнут, продолжал оставаться застигнутым, а доктор Жабинский, видя возможность, счастливый случай, если хотите, потому что счастливый случай всегда выпадает, все знают, тогда, когда у другого случай не выпадает, правильнее, случай выпадает несчастливый (общее место), доктор, совсем не по-докторски, зато ловко и незаметно быстро перемешал кости (представили, доктора, стерильные перчатки, операционные светильники компании KLS Martin и перемешанные на операционном столе кости?), перемешал кости и те (кости), перемешавшись, показали единицу и тройку (у игроков это называется «сэ-як»). «Увы! Увы и ах! Ух! Ей-богу! Чёрт возьми!..» – начал Жабинский свой, якобы соответствующий случаю, ряд междометий, но был прерван.
- Ну-ну, друзья! Развлекаетесь! - подруга и знакомая, выше уже встречаемая ди-ректриса канцелярского агентства, войдя в кабинет и подойдя к столу, перевернула кости в их первоначальное, выпавшее после того как они выпали из ладошки профес-сора, положение, называемое искушёнными игроками «Ду-шеш», alors, две шестёрки. - Развлекаетесь? – ещё раз подтвердила своё присутствие подруга профессора и хорошая знакомая, а бывшая подруга только доктора таким тоном, будто бы развлекаться сейчас было почему-то как раз совсем некстати, неуместно и невпопад.
- Развлекаемся, - ответил ничуть не сконфуженный своим «Увы и ах!» доктор и повёл глазами на недвижного профессора.
- Ну и что, значит надо мошенничать? – повела пальчиком на выпавшие кости директриса. – Профессор! - она потрогала, потыкала тем же пальчиком в плечо профессора. - Вы где?
- Я здесь, Софи, - очнулся профессор Делаланд.
Её звали Софи, и этим, как сказал профессор, было всё сказано.
- Хотя лучше бы было Э-ве-ли-на или, ещё лучше, Плотина, Плотина… - не удер-жался фальцетиком (фальцетиком, потому что пытался придать словам иронический оттенок) доктор, по прозванию Аристон (всякую иронию надо произносить фальцети-ком), - Плотина, Плотина, Плотина! – и тут идёт (грядёт) ряд цитат, которых грядёт так много, что лучше не надо их приводить, а то, как бы не обвинили в превышении квоты заимствований, сказать только надо, что цитаты были из виртуозного произведения виртуозной писательницы (виртуозными бывают писатели, музыканты и хирурги), виртуозной писательницы mademoiselle Madeleine de Scudéry об эмансипации (хотя, Madelein и слова такого ещё не знала; "émancipation de la femme" ), эмансипации женщин, например: «…нет ничего прекраснее, чем решиться жить свободной жиз-нью»!
- Ах, mademoiselle, mademoiselle, ну как же Вы были правы! - добавлял доктор от себя и допевал от поэта Л. Дербенёва и композитора Флярковского А. Г., и от кино-фильма «Русское поле», режиссёра Н. Москаленко - «Ах мама, мамочка, ну как же ты была права».
- Как всегда, ироничны! – перебив mademoiselle и мамочку, парировал профессор. – Ироничны! мой друг, ироничны чужим умом, но ирония ваша… как-то, будто бы из одного общего места.
«Ироничный ум». Доктор был ироничен, и верно про него заметила подруга, за-певала (может лучше «затевала», - такое субстантивированное от глагола затевать су-ществительное), затевала запевала – поборница свободы, nämlich, свободной женской жизни (женщина на свободе), если бы мне позволили так выразиться, директриса мод-ного канцелярского бутика, наша Софи:
- Доктор тонко ироничен, - …., - потому что, разве доктора могут быть не иро-ничны(ми)? Профессора могут! хотя нашему, - быстренько поправлялась Софи…, - на-шему не занимать, но доктора обязательно должны быть, и могут быть только иронич-ны, иначе, как им жить?..
Аэроплан, пролетающий назад вместе со своими белыми на красном буквами, от-влёк нашу, любимую обоими друзьями распорядительницу (начальницу) канцелярско-го предприятия (только не подумайте, что на этом предприятии были только самопи-шущие ручки, стирательные резинки и скрепки, всё это были только аксессуары, но об этом позже), тоже довольно ироничную, все уже конечно, заметили…
- Ах, профессор, я Вам так благодарна! Чудесная идея!.. «Теперь все флаги…»
…хотя, может кто-то и не заметил ещё, потому, что пролетающий обратно аэро-план с белыми на красном буквами «Профессорские штучки» не дал договорить Софи про операции с летальным исходом, после которых неироничным докторам, без чувст-ва иронии, ну просто никак…
"Жизнь коротка, искусство вечно, случай мимолетен, эксперимент рискован, су-дить трудно" – заявил на это, т.е. на то, что докторам без иронии никуда, из Гиппокра-та, доктор Жабинский.
- Ах, Александр! – улыбнулась и подтвердила тем наш тезис о её достаточной ироничности, и показала в улыбке не очень ровные, но как раз такие, какие любим мы, мужчины (во всяком случае, Профессор и Доктор), зубки, подруга Софи, - Ах, Алек-сандр! «Клянусь врачующим Аполоном, и Асклепием, и Гигией, и Панацеей… Никому не поднесу лекарства смертноносного, даже если о том попросят, не допущу и беременных женщин до аборта. Не стану оперировать страдающего каменнопочечной болезнью… Но это же смешно, Александр!
Не ожидали? такого от нашей подруги? Наша подруга, до того как стать хозяйкой канцелярского салона (почему салона, разъяснится позже), закончила медицинский институт, факультет сестринского образования, где, кстати, впервые и встретила наше-го друга парадоксов, теперь челюстно-лицевого хирурга (разбросанные по операцион-ной, простите, по операционному столу кости), и, поэтому, не могла не быть знакома с сочинением под названием «Клятва», патрона медицинских работников и наук, но об этом, если представится такая возможность, позже… а почему позже? теперь, теперь…

«It was many and many a year ago» .(история знакомства д. Жабинского, да и профессора, с Софи).


В трамвае. Зимой. Очень холодно. Воздух от холода синий. Студент Жабинский, цитирует другу студенту профессору Делаланду:
- Древний ученый Авиценна сказал так: “Врач должен обладать глазами сокола, руками девушки, мудростью змеи и сердцем льва”.
Софи, стоящая тут же, рядом, за друзьями, прислушивающаяся, к друзьинскому разговору, тогда ещё не подруга – просто ехали в одном, замёрзшем синим воздухом трамвае, не выдержала и вставила:
- И иронией!
Трамвай резко притормозил, и Софи повалилась прямо на будущих доктора и профессора.
- И иронией, - извиняясь и улыбаясь за неловкость водителя, не очень ровными, но как раз такими, как уже было сказано, какие любим мы, мужчины зубками повтори-ла Софи и добавила всё то, что я уже сказал раньше про операции с летальным исходом и необходимой, поэтому, докторам иронией, без которой им никуда.
Доктор оценил и представился. Профессор-студент тоже хотел вставить своё Де-лаланд Антонио, но трамвай жёстко остановился и доктора, вместе с Софи, снесло к передней двери, потому что им или потому, что им всё равно, обоим надо было выхо-дить.
Всем известно, что первые пары в университетах бываю рано утром, и всем доб-росовестным студентам приходится рано утром ездить на трамвае на первую пару, а профессору, как все понимают, пришлось потом пожалеть об этом, я хочу сказать, о том, что его не снесло на остановке к передним дверям, и, что он не вышел вместе с ними - ему ещё надо было ехать три остановки. «Лучше бы я тогда пошёл вместе с ни-ми в морг», - часто ловил себя на мысли, потом, профессор, понимая, с другой стороны, что в морг его, пожалуй, и не пустили бы, потому, что он не учился в медицинском институте, он учился в другом, и, естественно, у него не было белого халата, без которого в морг не пускали. У них же, у будущего лицевого хирурга и должной стать в будущем менеджером сестринского дела, или заместителем главного врача по работе с сестринским персоналом, или старшей или главной медицинской сестрой, или заведующей отделеним сестринского ухода, но ставшей, как уже все прочитали, если хотите, пионеркой, пионером, первопроходцем, первопроходицей style administratif (что в переводе с французского - канцелярский стиль), у них халаты были, и сейчас, стоя над трупом в морге, где было не теплее (халаты надевали на пальто и шубы), чем в трамвае, хотя здесь окна не были расписаны всякими, взывающими к зимним фантазиям изморозями и процарапанными на них словами, типа: «Крепитесь люди, скоро лето», они - будущий, которого назовут в узком круге «парадоксов другом» и будущая, в будущем, не ставшая главной медицинской сестрой, уже не могли думать о всяких нюансах внутреннего строения, патологий, аномалий, отклонений и норм современного человека, о которых рассказывал грустный патологоанатом (увеличенная печень, прокуренные лёгкие, нетронутый, как у младенца, мозг, селезёнка, к тому же…) Их мысли уже превращались в помыслы и устремлялись в какое-нибудь уютное место, чтоб поговорить, иносказательно пока, конечно, о вдруг нахлынувшем на них чувстве, о нахлынувших чувствах.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 2 comments